Я просто не помню. Слишком уж я был поглощен жалостью к себе самому после второй за три месяца операции на колене, чтобы помнить многое из того, что произошло в декабре того года. В то время артроскопы и магнитно-резонансные исследования не были еще стандартными хирургическими методами. Доктора разрезали меня вполне прилично. Внезапно я почувствовал огромное влечение к копченой лососине, которую мои родители ели на завтрак по субботам. Когда меня спрашивают, почему мне пришлось бросить службу в полиции, я отвечаю, что у меня тяжелый случай коленомонии. Это вызывает смех. Ответ на вопрос, как я повредил колено, зависит от количества выпитого мною виски. Когда я трезв, говорю, что был ранен в колено горящей стрелой, которую выпустил один наркоман-шизофреник с крыши в Куинсе. После двух порций спиртного я отвечаю, что повредил колено, ловя младенца, выброшенного из горящего дома обезумевшей матерью. Здорово напившись, я говорю правду: поскользнулся на куске копирки в полицейском участке. Я, Мо Прейгер, самый обыкновенный человек.

Управление вручило мне «свидетельство о хромоте» — в период финансового кризиса каждое сокращение отодвигало город от грани налогового краха, — и меня прогнали. Я испытываю на этот счет смешанные чувства. Я работал хорошо, но никогда не любил работу, не то что другие ирландские парни. У меня нет этого в крови. Евреи — странный народ В них есть почти мистическое уважение к закону, но они склонны смотреть на его служителей с подозрением. Я на «слабо» пошел сдавать полицейский экзамен и, когда получил письмо из академии, решил, что хватит слоняться по всем университетам города только для того, чтобы не пропала отсрочка от призыва.

Год я протестовал против войны, на следующий — хватал и бросал протестующих в тюремные фургоны. Не думаю, что многие с этим согласятся, но я считаю, что полицейские — после военнопленных и призывников — сильнее всего желают окончания войны. Мало кому нравится, когда его называют свиньей,