Кипарисовая изгородь почти полностью скрывала триста одиннадцатый дом. Я развернул машину и въехал в открытые ворота, Алекс последовал за мной. Мы миновали крохотную привратницкую с зеленой дверью и жалюзи, развернулись и подъехали к белому дому в колониальном стиле.

Женщина в широкополой соломенной шляпе, подвязанной под подбородком, стояла у входа, склонившись над цветами, которые скрывали ее почти до плеч. В ее руках были садовые ножницы. Как только заглохли моторы наших машин, стало отчетливо слышно их щелканье.

Она неловко распрямилась и направилась к нам, по дороге поправляя седые волосы, выбившиеся из-под шляпы. На ней были грязные тенниски и бесформенная синяя блуза, но она несла себя с таким достоинством, словно ее тело еще помнило времена, когда оно было молодо и прекрасно. Время и излишек веса размыли черты ее лица, и только взгляд черных глаз был живым и любопытным, словно птица или зверек выглядывал из руин здания.

— Миссис Брэдшоу? — нетерпеливо спросил Алекс.

— Да, это я. Что вам угодно, джентльмены? Если вы могли заметить, я занята. — Она щелкнула ножницами. — Никому не могу доверить подстричь свои розы. Но они все равно гибнут, бедняжки — прошептала она с сожалением.

— По-моему, они прекрасны, — с энтузиазмом произнес я. — Поверьте, мы с мистером Кинкейдом очень сожалеем, что помешали вам. Но дело в том, что он потерял жену, и у нас есть все основания полагать, что она работает у вас.

— У меня? У меня работает только одна испанская чета. Мой сын, — добавила она с гордостью, — сам ведет домашние расходы.

— Разве вы не нанимали девушку водить машину?

Она улыбнулась:

— Совсем забыла о ней. Но у нее неполный рабочий день. Как же ее зовут? Молли? Долли? Никогда не могу запомнить их имена.

— Долли, — сказал я и достал фотографию. — Это она?

Она сняла перчатку и взяла фотографию. Рука была сильно деформирована артритом.