— Манька, — чуть слышно проговорила лежавшая на узкой деревянной кровати худая бледная старуха, — ты вовремя заявилася. Мне ужо помирать скоро.

Ежели доктора с больницы списали, значится, смертушка совсем рядом.

— Перестань. — Возле кровати села молодая симпатичная женщина с воспаленными от недосыпания глазами, в старом чистом халате. — Мы с тобой еще...

— Дом я на тебя оставила, — сказала старуха. — И все, что ни есть, твое. Светке, значится, ничего, окромя денег, не оставила. Ведь у ей все есть.

Но ты Светку все одно вызови. Похоронить поможет. И не серчай на нее, — со вздохом тихо попросила она. — Уж такая, видать, ейная доля. Я ведь, как только разузнала все, ей нагоняй дала. Но вы все едино сестры. Ты уж дай ей телеграмму. А то соседи судачить начнут. И так про тебя незнамо что мелют. — Мария осторожно сжала сухую ладонь матери, уткнулась в нее лицом и заплакала.

— Не нужно, дочка. — С трудом приподняв свободную руку, мать сумела погладить Марию по длинным светло-русым волосам. — Жизнь я неплохо прожила.

Сильно не грешна. Бывало, конечно, не все правильно. Но тяжких грехов не делала. Вас двоих на ноги поднять сумела. Ты вон санитаркой работаешь. Про Светку и говорить неча. Какими деньжищами ворочает! Ты уж помирилась бы с ней.

— Мама, — плача проговорила Мария, — я все сделаю, как ты хочешь. Ты только не умирай, мама! — Она умоляюще посмотрела на висящую в углу икону. — Господи, — прошептала она, — ну пожалуйста, не забирай маму. Я никогда тебя ни о чем не просила, сейчас умоляю. В монастырь пойду, всю жизнь о тебе молиться буду. Пусть мама живет. Господи. — Она опять прижалась лицом к материнской руке.