Из груди того, кто вопрошал о злом духе, вырвался крик:

— Господь, пошли огонь с небес на землю, испепели злой дух!

— Испепели, испепели, испепели! — вторили ему.

Начинало темнеть, легкая тень пробежала по лицу луны. Мужчина в белом и человек в черном сошлись в центре круга. Издалека они казались переодетыми влюбленными, или персонажами венецианского карнавала в костюмах и масках, или священником и молящимся. Они стояли так близко, что могли прикоснуться друг к другу, но не было видно, прикоснулись они или нет. Здесь нужно было слушать, а не смотреть. И было что слушать! Человек в черном вдруг издал протяжный низкий вопль — пронзительный стон, нет, это было громче стона, — потом еще и еще. Звуки эти не казались игрой, они были настоящими, словно страдающее, раздираемое болью сердце или истерзанная душа исторгали их, они нарастали, потом стихали, нарастали снова и снова стихали.

Мужчина в белом был неподвижен. Дрожь пробежала по кругу, и люди стали раскачиваться из стороны в сторону, и вскоре из их уст послышались стоны; кто-то бил себя руками, кто-то — прутьями, подобранными с земли. Люди раскачивались и стенали, и снова выглянула луна и осветила обряд, залив его белым ярким светом. Человек в черном тоже задвигался — но не так, как остальные. Его движения были быстрыми и резкими, а когда он начал бить в грудь и по рукам мужчину в белом, стали неистовыми. Стоны превратились в рычание, и стало слышно, как лязгают зубы.

Мужчина в белом, будто не обращая внимания на эту яростную атаку, поднял руку.

— Покайся в прегрешениях и злодеяниях! — призвал он голосом древнего священнослужителя.