Николас потряс головой:

— Зачем нам переезжать? Чтобы каждый день тратить часы на дорогу в Зал и обратно, дабы поставить клеймо на изделиях? Чтобы мы потеряли из виду наших конкурентов и они бы этим воспользовались?

— В последние месяцы мы получили крайне мало значительных заказов, — заметил Теодор.

Ничуть не убежденный, Николас впился своими стальными серыми глазами в лицо сына:

— А как же чаша для охлаждения вина для сэра Бартоломео Грея? Мы таких ценных предметов никогда не делали!

— Да, сэр, но это исключение, и я полагаю, что в ближайшее время подобного заказа ждать бессмысленно, — возразил Теодор.

— Какие еще мастерские могут похвастать таким заказом? — Николас шумно уронил нож и вилку на рыбную тарелку и махнул Джону, чтобы он убрал ее. — Я сказал все, что хотел, по этому поводу, Теодор. Ты мое мнение знаешь. Оно основано на тридцатилетнем опыте. Можешь игнорировать его себе во вред, но не жди, что оно изменится.

На улице ветер набирал силу, зарядил сильный дождь. Теодор слышал, как ветер монотонно стучится в окна, сотрясая стекла в подъемных рамах. Он сидел с мрачным видом, опустив плечи. Лакей убрал посуду после первого блюда и поставил чистые тарелки. Мистер Мэттью долил в кубки бургундского. Теодор попытался заговорить с женой, приступая к большому куску тушеного кролика, своему любимому блюду, и маринованной цветной капусте. Но то ли кролик был слишком жирным, то ли его аппетит испортило препирательство с отцом. Лидия тоже не была склонна к общению. Ответив на вопросы о детях, она замолчала и не делала попытки поддержать разговор. Ему тоже ничего не приходило в голову.

Теодор взглянул на свою тарелку, на парад серебряных тарелок и посудин, на кусок оленины, покрывающийся жиром на сервировочном столике. Садясь за стол, он умирал от голода, теперь один вид такого количества еды вызывал у него тошноту.