Мамчур очень старался хвалить меня только потому, как я понял, что я вполз сюда непрошенно и стал свидетелем допроса с мордобитием. Что Смирнова Железновский бил, не стоило сомневаться: под глазом у пограничника синело, из вспухшего носа временами покапывала кровь.

- Давайте я подпишу газету, - сказал, не глядя на меня, Мамчур.

Я подошел ближе к столу, протянул пахнущий краской номер.

- Вы знаете, я уже читал все здесь. - Небольшой ростом Мамчур стал еще меньше, голова его, седая к сорока годам, втянулась в плечи. То, что он сказал, относилось, конечно же, к Железновскому. Он оправдывался перед ним и даже заискивал.

Железновский, покосившись на нас, совершающих обряд пуска газеты в свет, вразвалку двинулся к двери. Был он высок, строен, безукоризненно сидела на нем форма - китель с погонами артиллериста, брюки навыпуск, достаточно широкие и достаточно узкие, отлично по длине сочетающиеся с начищенными до блеска желтыми туфлями.

В дверях он столкнулся с полковником Шмариновым, таким же высоким, но чуть сутуловатым и с замедленными движениями, когда не требовалось у волейбольной сетки принять мяч и отправить его на сторону соперника с адской силой. Я хорошо знал полковника, мы играли с ним в одной команде, входили в сборные корпуса и армии. Но сейчас полковник был для меня не коллегой, а начальником СМЕРШа нашей дивизии, как и его новый сотрудник Железновский представлял это ведомство. По молодости я, естественно, не понимал, что при любом моем промахе уже само присутствие здесь чревато для меня непредсказуемыми последствиями, хотя интуитивно чувствовал это и (с подписанной газетой в руках) ждал только случая, чтобы улизнуть отсюда.

Шмаринов, видя, с какой охотой уступает ему свое место Мамчур, не стал ломаться, сел и, отодвинув от себя бумаги оперативника, извинительно сказал тому: