Берия все что-то хотел сказать Шмаринову еще, но продолжал изучать его, и тот стоял не шевелясь, сдержанно молчал, точно ожидая, когда гость скажет главное.

- Скажи откровенно, - Берия подошел вплотную, - думал, не встретимся? Только откровенно? Я, к примеру, когда-то встречи ждал. И очень ей рад, этой нашей горькой встречи. Я рад ей, пусть и такая она.

- Я тоже очень рад, Лаврентий Павлович! - Полковник заговорил искренне, голос его даже дрогнул.

- И я теперь рад. А тогда... Тогда ты уходил от меня - я не был рад. Я печалился. Почему такой офицер уходит от меня?

- Вы же помните, Лаврентий Павлович, было назначение. Я не перечил.

- Но я же тебя спрашивал: ты хочешь остаться? Ты ничего тогда не сказал! Обидел меня! Но - ладно! Кто старое вспомнит - тому глаз вон!.. Веди, полковник: к этому сосунку, к этому начальнику заставы! Что он тебе говорит? Что хорошая была наглядная агитация о бдительности на заставе?

Шмаринов пожал плечами. Берия улыбнулся по-хорошему, махнул рукой:

- Узнаю тебя, Митя. Слов на ветер не бросаешь. Да и что теперь этот ссыкун скажет? Только станет просить, чтобы и жену не расстреляли с детишками... Сколько у него детей?

- Пятеро.

- Ого! На заставе света, что ли, нет? Работает сам? Или кто-то помогает?

- Все там нормально, - сдержанно ответил Шмаринов.

Начальник заставы, отец пятерых детей, был на удивление малюсенького роста. Лишь голова большая, круглая. Он сидел в углу тридцатиметровой комнаты, в комнате было всего четыре стула и стол. Именно на нем, на чистой скатерти, принесенной из столовой, покоилась эта круглая неудачливая голова тридцатилетнего, уже, кажется, всего повидавшего и вдоволь нажившегося теперешнего, уже не начальника заставы, а подсудимого старшего лейтенанта Павликова.

- Встать! - повелительно скомандовал Шмаринов.

Павликов поднял голову, тяжело встал и вытянул руки по швам.

- Медленно встаешь, солдат. - Берия сморщился. - Да какой ты хрена начальник заставы, если не можешь быстро встать?