Мы тогда с ним по маленькой клюкнули. Перед поездкой на эту рыбалку меня вызывали в политотдел и почему-то спрашивали, к какой, на мой взгляд, газетной квалификации я отнес бы квалификацию своего редактора? Я понимал майора, который со мной беседовал. В то время мои очерки, стихи, зарисовки печатались во многих газетах среднеазиатских республик - в Ташкенте, Ашхабаде... Следовательно, как такого, печатающегося газетчика, майор мог и спросить, несмотря на то, что я - старшина, а мой редактор майор. Ведь у квалификации не может быть ни офицерских, ни полковничьих звезд. Но насторожила меня пристрастность политотдельца. Он плохо говорил о моем редакторе (следовательно, и о газете), потому я горячо отверг все наветы в адрес Прудкогляда.

Он, оказывается, узнал о разговоре, который я, как мне виделось, вынес с честью. И Прудкогляд исповедался в тот осенний вечер на рыбной ловле. В 37-м его, пограничника, отстранили от службы. "Теперь бы я был чином не ниже полковника"... Прудкогляда долго держали в тюрьме. Первая жена от него отказалась. Отказались несовершеннолетние дети... И все-таки ни одну вину в свой адрес он не признал, твердил: "Нет, нет!"

Его выпустили и, как уже было там дальше, как он попал в военную газету после того, как отвоевал от звонка до звонка, вот опять, почти через десяток лет, когда у Прудкогляда новая семья из шести человек - "и все девки, шут бы их побрал", когда такая же, как он, рябая, голосистая жена, берущая все призы в художественной самодеятельности - "она могла бы петь в Большом театре", - говорил наш дирижер Шершнев, - ему накручивает кто-то судьбу с сумой: ни военной пенсии, ни будущей работы в гражданской газете, если речь идет "о брехне, что я списываю все из старых газет, сам не умею писать". Ему виделось все то, что уже было.

- Можешь ты мне объяснить, - печально начал Прудкогляд, прищуривая свои зеленоватые глаза, - что там происходит?

- Где? - вроде не понял я, хотя понимал, что обижаю старика - тогда все мои начальники старше сорока казались мне стариками.