- Послужить Отечеству не желаешь? Ты ведь, если мне не изменяет память, являешься в управлении дивизии секретарем комсомольской организации? Мы людей подбираем, чтобы сменить вот эдаких, извините за бедность мысли, сибирячков, которые стрелять по движущимся мишеням уже разучились... - Шмаринов оглянулся на Железновского, тускло глядящего куда-то на окно, потом перевел взгляд на меня и скрипуче сказал, не предвидя возражения: - Иди, пусть газету майор Прудкогляд делает. - А ты поедешь... - Теперь он посмотрел на Железновского жестко, начальственно. - Майор, надо встретить, - замялся, самолет. Круговая охрана нужна. Бери этого спортсмена-газетчика, - он кивнул на меня, - распоряжаться может. - И тут улыбнулся открыто, широко. - Взводом радиотелеграфистов командовал в школе сержантов артиллерии. Теперь вот на офицерской должности, хотя и старшина... Бери, майор, не ошибешься. Мы тоже тут кое-что знаем. - Шуткой похвала в мой адрес не обернулась - между ними что-то стояло. И Шмаринов, поняв это, шумно подошел к окну кабинета, которое выходило на юг, опять перешел на скрипучий наставительный уставной стиль. - Кувык наш и остальные с ним там. Тебе, выходит, самолет... Не встретим... Это... Это, майор... Это, считай, вышка для всех нас...

На улице, как говорится, буяла весна; воздух был божественно хорош после кабинетика цензора. Я перебежал улицу, зашел в типографию. Надо печатать номер.

Сидели и ждали уже солдаты, привезенные из гауптвахты, чтобы крутить колесо. Станок был допотопный, все делалось вручную, так и приходилось обращаться за помощью к непутевым солдатам, чтобы их физическими усилиями вышел номер, прославляющий лучших, а их критикующий.

Подписав еще раз свеженький номер, я зашел к редактору Прудкогляду. Обычно желтоватое его рябое лицо было сегодня еще желтее. Я знал его тайну, он рассказал мне о ней в прошлую осень, когда мы были с ним на рыбалке.