- Да, безусловно, - прервал его Уолден. В Черчилле уже начало прорываться актерство, а Уолден не хотел, чтобы тот стал произносить перед ним речи. - Нас, консерваторов, уже довольно долго беспокоит рост милитаризма в Германии. И вот теперь, в самый последний момент, вы говорите мне, что мы были правы.

Это замечание не смутило Черчилля.

- Германия почти наверняка нападет на Францию. Вопрос состоит в том, придем ли мы на помощь Франции?

- Нет, - отозвался Уолден с заметным удивлением, - министр иностранных дел уверил нас, что у нас нет обязательств перед Францией.

- Безусловно, сэр Эдвард был искренен, - сказал Черчилль, - но он заблуждается. Наши договоренности с Францией таковы, что нам не удастся стоять в стороне и наблюдать, как Германия разгромит ее.

Эти слова потрясли Уолдена. Ведь либералы уверили всех, включая и его самого, что они не втянут Англию в войну, а теперь один из ведущих министров их кабинета заявляет прямо противоположное. Двуличие политиканов просто-таки бесило, но Уолден сразу забыл об эмоциях, как только начал размышлять о возможных последствиях вступления в войну. Он подумал о знакомых ему молодых людях, которым придется отправиться на фронт: о терпеливых садовниках, работающих в его парке, о дерзких лакеях, загорелых сельских парнях, буйных студентах, о бездельных завсегдатаях клубов Сент-Джеймса... а затем на смену этим мыслям пришла другая, гораздо более ужасающая, и он спросил:

- А мы сможем победить?

Взгляд Черчилля был мрачен.

- Думаю, что нет.

Уолден в упор уставился на него:

- Бог мой, так чем же занималось ваше правительство?

Тут Черчилль прибегнул к оборонительной тактике.

- Наша политика состояла в том, чтобы избежать войны, а этого невозможно достичь, одновременно вооружаясь до зубов. - Но вам не удалось избежать войны.