Пат, съежившись на стуле, с угрюмым видом промокал кровоточащую губу заскорузлой тканью.

– Ты можешь не отвечать мне, малыш. Я знаю этот сценарий наизусть. Послушай, я и сам пару раз напроказничал, когда был мальчишкой. А кто не делал этого? Теперь все, что ты должен сделать, – это позвонить маме и папе либо дяде Анджело, либо дяде Рокко или как там его, долбаного, зовут и попросить его поднять задницу из кресла и явиться сюда, ко мне. Может быть, они поговорят со мной немного; пока не представляю ясно, как это будет. Может, отпущу тебя, скажу, что ошибся. Может, удастся приостановить дело вообще.

– Мерзавец! Ты уже отобрал мои деньги!

Полицейский в штатском снова замахнулся кулаком, но передумал, видимо, из-за относительно легкого доступа посторонних в комнату ожидания, а может, по другой причине.

– Ты влип в это дело по уши, парень. У тебя не было никаких денег, и нет никого в целом мире, кто бы заявил, что это не так. Поговори еще в таком же духе и попадешь в беду куда серьезнее этой.

Тони посмотрел на Пата задумчивым взглядом:

– Почему бы тебе не думать об этих деньгах как о начальном гонораре или взносе? Как будто ты вступаешь в какой-то клуб. А теперь выслушай мой план действий. Ты звонишь дядюшке Анджело или как его там, и он приходит потолковать со мной примерно через час, потому что я не могу ждать целый день. И тогда мы сможем как-нибудь договориться.

Пат еще глубже втиснулся в стул. Он проклинал отца за то, что его убили, мать за отделение от семьи и гибель в автокатастрофе, братьев отца, погибших в войнах, за то, что их нет, материнскую семью за то, что она так и не покинула Италию. Никогда раньше он не чувствовал себя таким одиноким. У него не было даже друга, который мог бы прийти в участок и выкупить его.