Выехав на грунтовую дорогу, которая так резко спускалась вниз, что домов за насыпью не было видно, я отмерил расстояние приблизительно в три квартала, остановился, вышел, поднялся на насыпь и осторожно выглянул поверх нее.

Дом за проволочной оградой оказался примерно в полуквартале от меня. «Де Сото» все еще стоял у калитки. Нагретый послеполуденный воздух задрожал от громкого низкого лая. Я лег на живот в зарослях бурьяна и, не сводя глаз с развалюхи, стал ждать.

Прошло минут пятнадцать. Ничего не происходило, только собака, не умолкая, лаяла. Вдруг лай стал громче и резче. Кто-то закричал. Потом раздался отчаянный вопль.

Я выскочил из зарослей и помчался вдоль насыпи и вниз, туда, где кончалась улица. Подбегая к дому, я услышал низкое, разъяренное рычание – так рычит собака, терзающая врага, – и громкую скороговорку женского голоса, в котором слышалась скорее злость, чем страх.

За проволочной калиткой была полоска запущенной лужайки – в основном одуванчики и дьяволова трава. С бочкообразной пальмы свисал обрывок картона – видимо, остатки таблички с номером дома. Корни пальмы испортили дорожку, выворотив куски дерна, и заползли на ступеньки крыльца.

Я вошел в калитку, по деревянным ступенькам поднялся к покосившейся двери и постучал.

В доме все еще слышалось рычание, но женский голос перестал браниться. Открывать никто не шел.

Я нажал на ручку, отворил дверь и вошел. Сильно пахло хлороформом.

Посреди комнаты, на разодранном ковре, раскинув руки и ноги, лежал, распластавшись на спине, доктор Шарп. Сбоку из его шеи толчками хлестала кровь. Большая блестящая лужа растеклась вокруг его головы. Собака, припав на передние лапы и плотно прижав уши к голове, держалась поодаль; на шее у него болтались куски разорванного намордника. Глухое пульсирующее рычание вырывалось из ее глотки: пасть ощерена, шерсть на спине дыбом.