Мужчина открыл дверь и вошел в единственную комнату. Мальчик побледнел, и губы у него задрожали, но худое болезненно-желтое лицо женщины не выражало ровно ничего, хотя она явно слышала, как он подходил к дому. Она сидела прямо, руки на коленях, и в ее поблекших глазах не было ни страха, ни интереса.

Мужчина застыл в дверях: невысокий, коренастый, с покатыми плечами гротескная статуя, вылепленная из грязи. Сквозь глиняную коросту невозможно было определить ни цвета его волос, ни одежды, лишь смутно угадывались черты лица. Револьвер полицейского в его руках - чистый и сухой - сверкал, подчеркивая свое несоответствие тому, кто его держал.

Красные глаза обшарили комнату: две кровати у голых некрашеных стен, простой еловый стол в центре, несколько шатких табуреток, обшарпанный, исцарапанный комод, сундук, ряд крючков, на которых вперемежку висела мужская и женская одежда, груда обуви в углу, открытая дверь, ведущая в кухонную пристройку. Он пересек комнату и направился к кухне. Наблюдая за ним, женщина повернула голову. Пристройка оказалась пустой.

- Где твой муж? - спросил он, глядя женщине прямо в глаза.

- Ушел.

- Когда он вернется?

- Он не вернется.

Ее невыразительный, ровный тон был для беглеца такой же загадкой, как и полное спокойствие, с которым она его встретила. Он нахмурился, перевел взгляд своих - теперь еще больше покрасневших, налитых кровью глаз на мальчика. Потом снова уставился на нее:

- Что ты имеешь в виду?

- Я имею в виду, что он устал от фермерства.

Он задумчиво закусил губы, затем направился в угол, где была свалена обувь. Там он нашел две пары поношенных мужских ботинок - сухих и без свежей грязи. Он выпрямился, сунул револьвер в кобуру и с трудом стянул с себя плащ.