— Скажи.

— Это будет довольно жестокая вещь, — предупредил он.

— Давай, выкладывай.

— Но ты не должен обижаться на меня, старик. Все равно, кроме меня, тебе этого никто не скажет.

— Заранее тебе благодарен, старик.

— Не нужно сейчас шутить, хорошо? — попросил Сэшеа.

Он даже положил мне на плечо руку, чтобы я не шутил. Я вздохнул. Он еще помолчал, а потом сообщил:

— Ты очень ОПУСТИЛСЯ за последнее время — вот что.

Такие слова меня удивили, а он, видя мое недоумение, поспешил продолжить:

— Да-да, ты очень опустился. Ты ничего не замечаешь. Мне даже кажется, что ты как-то поглупел… Или отупел…

— Ты сам отупел.

— Не обижайся. Я предупреждал, что это будет жестокая пещь.

— Всё? — спросил я.

— Пока все, старик, — снова усмехнулся Сэшеа, ожидая, что я еще что-то скажу или спрошу, но я молчал и смотрел в окно на производственные строения, тесно громоздившиеся друг на друга как бы для спаривания. Потом я стал рассматривать похабные рисунки, которыми сотрудники исцарапали весь подоконник.

— Это и неудивительно, — со вздохом продолжал Сэшеа, видя, что я молчу, — если каждый день приходить сюда, дышать этим гнилым воздухом. В конце концов сделаешься таким же уродом, как и все…

— По-твоему, все наши — уроды?

— А, по-твоему, нет?.. Все как на подбор. И Эмилия, и Сидор, и Оленька. А выдающийся урод среди них — это, конечно, Фюрер! Или, по-твоему, он достойный человек?

— В общем, урод…

Согласиться было нетрудно. «Фюрером» мы звали нашего завлаба. Впрочем, у меня с Фюрером в отличие от Сэшеа отношения были нормальные, а Сэшеа он беззлобно, хотя и методично доставал из-за того, в частности, что тот чересчур болезненно реагировал на любое замечание.

— И другие не лучше! — заявил Сэшеа.

— Обычные люди.

— Это одно и то же!

— Что же их — презирать?