— Рагнхилль — совершенно здоровый ребенок, которому восемь дней от роду, — прошептал он. — Она просыпается каждую ночь по три раза, ест и моментально засыпает. Именно так и должно быть. Будешь кофе?

— Да, только потише.

Он собирался что-то сказать и открыл было рот, но потом незаметно покачал головой, поднял с пола свитер и надел его на себя, направляясь на кухню.

— Тогда садись, — предложил он. — Раз уж тебе кровь из носу нужно бодрствовать всю ночь, мы можем провести это время с толком.

Ингер Йоханне придвинула высокий табурет поближе к плите и потуже затянула пояс халата. Ее пальцы рассеянно пролистали толстую папку дела, которое расследовал Ингвар. Папке было не место в кухне.

— Зигмунд не сдается, — сказала она и потерла пальцами глаза под очками.

— Нет. И он прав. Это очень интересное дело. — Сообразив, что проговорился, он обернулся так резко, что расплескал воду. — Я сходил на работу, всего на часик, — оправдался он. — С того момента, как я ушел, до того, как вернулся, прошло всего...

— Да успокойся, все в порядке. Я прекрасно понимаю, что тебе нужно иногда отсюда уходить. Должна признаться, что...

Сверху в папке лежала фотография — удачный портрет будущей жертвы убийства. Узкое лицо казалось еще уже из-за длинных волос, разделенных на прямой пробор, — и это была единственная немодная деталь во всем ее облике. Взгляд был вызывающий, полные губы сложены в самодовольную улыбку. Глаза сильно накрашены, но это, как ни странно, не выглядело вульгарно. В этой фотографии было что-то манящее, какое-то эротическое притяжение, резко противоречащее тому человечному, семейному настроению программы, которую эта женщина успешно создавала.

— В чем ты хочешь признаться?

— Ну...

— Что ты тоже считаешь это дело чертовски интересным! — поддразнил Ингвар, гремя чашками. — Я пойду надену штаны.

Прошлое Фионы Хелле было не менее интригующим, чем портрет.