Не чувствуя никакого страха, он не мог, однако, справиться с той безотчетной тревогой, которую испытываешь в чересчур полной тишине. Это его неизменно удивляло, ибо ему случалось без волнения переживать и более опасные минуты. Ничто ему теперь не грозило; почему же сердце билось, словно колокол набата в час беды? Неужто его волновала спящая женщина, чужая жизнь, столь близкая теперь к его собственной?

Прислушавшись, он уловил, как ему показалось, размеренное дыхание. Это успокоило его, словно дружеское присутствие.

Он нащупал кресло; затем, чуть заметными движениями, подполз к столику, прощупывая мрак протянутой рукой. Пальцы правой встретили ножку столика.

Наконец-то! Оставалось лишь подняться на ноги, взять жемчужину и уйти. К счастью — ибо сердце принялось снова скакать в груди, как охваченный ужасом зверек, да с таким шумом, что графиня не могла в конце концов не пробудиться.

Отчаянным усилием воли Люпэн заставил его угомониться; но, в ту самую минуту, когда он пытался подняться, левая рука наткнулась на ковре на предмет, в котором он опознал опрокинутый подсвечник; и тут же появился второй, будильник, один из тех небольших дорожных будильников, которые заключают в кожаные футляры.

Что это? Что тут произошло? Он был не в силах понять. Подсвечник… Будильник… Почему эти вещи не были на обычном месте? Что же происходило в этой пугающей тьме?

И вдруг у него вырвался крик. Он коснулся… Ох, этот странный, неподвижный предмет! Неназываемый! Нет, нет, страх замутил его разум. Двадцать секунд прошло, тридцать; он застыл в неподвижности, в ужасе, на висках у него выступил пот. А пальцы все еще хранили ощущение того прикосновения.

Сделав над собой отчаянное усилие, он опять протянул руку. Пальцы снова прикоснулись к тому предмету, странному, непроизносимому. Он его ощупал. Заставил руку, чтобы она все ощупала и отдала ему отчет. Это были волосы, лицо… Холодное, почти ледяное…