Любовь Семеновна с благоговейным страхом смотрела на происходящее. Разноцветная карта произвела на нее такое впечатление, будто врач раскрыл саквояж с инструментами у постели больного.

Хотя со стороны все это больше напоминало совещание в штабе, например, заирских повстанцев. Молодой вождь играл роль грозного Лорана Кабилы. Борис Кондратьев и сержант Пантелеев в качестве российских военных советников объясняли грозному, но бестолковому мятежнику, как лучше захватить столицу Заира.

Наконец сержант перерисовал остров на лист бумаги, отметил крестиком, где в последний раз видели старика Кондратьева, и велел расписаться.

Подпись иностранного гражданина он изучил с пристрастием и спросил:

- Это вы на каком же языке расписались? На африканском, что ли?

Борис отвернулся. Кофи невозмутимо ответил:

- Я расписываюсь по-французски.

Это государственный язык моей страны.

"Ишъ ты. По-французски он расписывается! - Сержант даже носом закрутил. - Какие мы все независимые да гордые".

- Любовь Семеновна, я вас просил фотографии мужа поискать, - вспомнил Пантелеев. - Нашли?

- Да-да, вот...

Руки у старушки уже не дрожали, а тряслись. Она едва сумела передать милиционеру семейный фотоальбом.

- Меня последних лет снимки интересуют... Вот здесь его давно фотографировали?

На черно-белой карточке дед Бориса стоял в полушубке, среди сугробов. Одно ухо ушанки задрано кверху, как у деда Щукаря. В руках двустволка, а правая нога картинно опирается на поверженного кабана.

- Когда ж это было-то? - Бабушка задумалась. - Да вот зимой...

- Я вижу, что не летом. - Сержант уже начал терять терпение.

- В позапрошлом году, должно быть...