Книга жизни была открыта,

Перекличка в ней идет,

Кто в той книге не записан,

Пусть же в рай не попадет...

Во имя Рогатого,

Во имя Аполлиона,

Нарекаю тебя, творенный из глины,

Алексеем, сыном Ольги и Эдуарда,

Алексеем, сыном Ольги и Эдуарда...

Да будет так!

Да будет так!

Да будет так!

После этого она положила куклу головой к себе, лицом вверх, подняла нож в правой руке и застыла с искаженным лицом. Ее обдала волна дикого, потустороннего холода - и тут же схлынула. Пламя свечей отблескивало на ее влажном теле. Она заговорила тихо, с придыханием:

То не моя рука,

То рука самого Рогатого.

Как лезвие сие сердце пронзает,

И да пронзятся чресла Алексеевы

Страстью по Ариадне!

Да будет так!

Да будет так!

Да будет так!

И воткнула нож в сердце куклы. Вытащив его, она схватила куклу, выскочила из-за стола, подхватила с одного из сундуков заранее приготовленный чистый белый платок, поспешно завернула в него куклу и опрометью бросилась в коридор. Пробежала мимо тускло освещенной гостиной, мимо спальни и ворвалась в комнату, которую занимал Алексей. Остановившись перед его кроватью, она встала на колени, опустив голову почти до пола и просунула куклу в платке под кровать к самой стене. Потом выпрямилась и перевела дыхание. Пока все.

Ада спокойно вернулась в комнату матери, надела халат, задула свечи, вытряхнула на лоток пепел из курильницы. Отнесла лоток на кухню и сбросила в ведро остатки глины, волос, ногтей, пепел. С тряпкой вернулась в мамину комнату, протерла стол, унесла на кухню нож и кубок, вылила из кубка вино, помыла нож, принесла обратно и спрятала все в сундук. Потом подошла к окну, распахнула шторы и окно, наполняя комнату светом и разгоняя нездешний, горько-сладкий запах.