Когда после бани, которая здесь называется «прожаркой», ему вернули одежду – узнать ее было трудно. Брюки превратились в нечто бесформенное. Химия съела всю синтетику в ткани, сделав из нее бугристую сизую тряпку. Исчезла и пластиковая молния на ширинке – от нее осталась лишь бурая клейкая полоска… Понятно, что не был возвращен ремень и шнурки.

Фотографируясь в фас и профиль, Дима еще раз представил свой вид – «был бы я народным заседателем, не поверил бы такому».

Камера по размерам могла бы быть одиночкой. Но в нее ловко вместились двухъярусные нары на восемь лежаков. Жителей же в этой «хате» было ровно двенадцать. Дмитрий довел их число до чертовой дюжины…

Машинально он делал все правильно. Он не сел на лежак у «кормушки», у дверного окна – это законные места «блатных». Он не суетился, не трепался, не казался слабым и униженным.

Его сразу приняли за «индивидуала», за такую темную лошадку, которую лучше не трогать. К нему даже возникло некоторое уважение, когда узнали, что новому их собрату «клеят убийство при отягчающих…» Два дня его не трогали.

Но Дмитрий не знал, что такое его состояние может продлиться лишь пару – тройку дней. Ему было не избежать «прописки». Сейчас за ним просто приглядывают и соображают, какую ему «подлянку кинуть». Он не прошел бы этих испытаний. Они не так сложны, но их надо знать.

Утром он уже допустил ошибку, когда косой старик передавал ему кусок мыла и уронил его. Дмитрий поднял. Совершенно машинально… Пустяк, но это уже было началом его падения. Поднял – значит поклонился. Поклонился, значит, покорился… Здесь действует простая формула: «Ты уронил, ты и подними».

Дима не чувствовал, что для жителей «хаты» назревает развлечение. Спектакль, где он главный герой. Только сюжет вот до конца не ясен. По ходу действия можно возвысить себя, а могут тебя и опустить…

Косой старик уже встал и, потирая руки, подошел к Дмитрию, когда вдруг звякнул засов и надзиратель бесстрастно произнес: