— Да? — засомневался сосед. — Не-е, как-нибудь в следующий раз… Боюсь…

— Чего бояться? — удивился Павел.

Сосед-автолюбитель дурашливо хмыкнул:

— Тебя боюсь, Павлуша!

— Меня?

— Ага. Еще зарежешь меня… как овцу… как барана…

Павел не понял шутки, оскорбился:

— Что вы такое говорите?

— Зарежешь, как свидетеля, — и подмигнул лихоимским глазом.

Сумерки наступали на город. Зажигались фонари. Шумела дождем, людьми, транспортом улица. К зеву метро торопились прохожие. У закрытого киоска пряталась женщина. Это была Маша. Была как бы отстранена от роящейся, беспокойной толпы мелкой сеткой дождя. Стояла, смотрела перед собой.

— Мария? — набежал Павел. — Прости, меня задержали…

— Ты что, заключенный? — спросила серьезно.

— Все мы заключенные жизни, — попытался отшутиться. — Ну, прости, родненькая. — Чмокнул в мокрую щеку. — Замерзла? Сейчас я тебя погрею. — Обнял за плечо. — Пошли-пошли…

— Куда? Опять в парк?

— Мы идем к нам, — уверенно сказал Павел.

— К нам?

— Именно к нам. — Поднес к ее глазам ключи. Потряс ими — ключи, как бубенчики, зазвенели.

Маша ничего не сказала, лишь посмотрела больными глазами и беспомощно шмыгнула простуженным носом.

Двое растворились в сумерках, в шуме улиц, в городе.

Мелкая сетка дождя покрывала по-прежнему и сумерки, и улицы, и город, и судьбы…

В теплой, уютной комнате был запах пыли, кожи и призрачной надежды. Двое лежали в рыхлой постели, как в кипучей волне (остановись, мгновение, ты прекрасно!), и курили — два вспыхивающих огонька в мглистом, бесконечном пространстве.

— Включи свет, — попросила она.

— Зачем? — спросил он.

— Хочу тебя видеть. Соскучилась. Я тебя сто-оо лет не видела — три дня и три ночи.