Я познакомился с Римой Маршалл месяца через четыре после того, как Расти взял меня пианистом в свой бар.

Она вошла туда как-то вечером в грозу, когда дождь неистово барабанил по крыше под глухие раскаты грома.

В баре было всего два посетителя, оба под градусом. Расти за своей стойкой бесцельно перетирал стаканы. В кабинке напротив чернокожий официант Сэм изучал скаковой бюллетень. Ну и я сидел за пианино, наигрывая ноктюрн Шопена.

Я сидел спиной к двери и не заметил, как она вошла. Потом Расти говорил мне, что было где-то без двадцати девять, когда она вынырнула из-под ливня, промокшая до нитки, и присела в кабинке справа от входа.

Расти не любил, когда к нему в бар заходили женщины в одиночку, обычно он выпроваживал их, но в тот вечер в баре было пусто, да и дождь лил как из ведра, и он оставил ее в покое.

Она заказала кока-колу, достала сигарету, щелкнула зажигалкой и, положив локти на стол, равнодушно уставилась на двух пьянчуг, восседавших за стойкой.

Так она сидела минут десять, а потом все и началось.

Внезапно распахнулась дверь, и в бар вошел мужчина. Он сделал четыре шага враскачку, как ходят по шаткой палубе, затем остановился как вкопанный.

Пронзительный крик заставил меня резко обернуться. Вот тогда я их и увидел — Риму и того, кто вошел.

Я навсегда запомнил ее такой, какой увидел впервые — примерно восемнадцати лет, с серебристыми волосами и большими удлиненными глазами василькового цвета, в ярко-красной водолазке, плотно облегающей грудь, и в черных брюках в обтяжку. В ее облике угадывалась какая-то небрежность и запущенность, словно бы она вела жизнь, лишенную всякого комфорта. Сбоку на стуле лежал обшарпанный пластиковый дождевик с прорехой на рукаве.