На следующее утро в десять с небольшим госпожа Миллард, хозяйка номеров, где я снимал комнату, крикнула снизу в лестничную клетку, что меня просят к телефону. Я пытался побриться, обходя борозды от ногтей, которые за ночь вздулись буграми и имели отвратительный вид. Чертыхаясь сквозь зубы, я стер с лица мыло, спустился в холл на нижнем этаже, подошел к телефонной будке и взял трубку.

Звонил сержант Хэммонд.

— Вы не понадобитесь нам в суде, Гордон, — сказал он. — Мы не станем заводить дело на Уилбура за вооруженное нападение.

Я был удивлен.

— Не станете?

— Нет. На той серебристой пташке каинова печать, не иначе. Она упекла его за решетку на двадцать лет.

— За что?

— Есть за что. Мы связались с полицией Нью-Йорка. Когда они узнали, что он у нас, они обрадовались, как мать, отыскавшая свое давно потерянное дитя. На нем висит столько, что двадцать лет ему обеспечено.

Я присвистнул.

— Подходящий срок!

— Еще бы. — Он помолчал. Из трубки доносилось его тяжелое медленное дыхание. — Она спрашивала ваш адрес.

— Да? Ну и что, я не держу его в секрете. Вы ей сообщили?

— Нет, хотя она сказала, что хочет просто поблагодарить вас за то, что вы спасли ей жизнь. Примите мой совет, Гордон, держитесь от нее подальше. По-моему, она любого затащит в пропасть.

Это меня разозлило. Я был не из тех, кто легко принимает советы.

— Я учту.

— Надеюсь. Ну, пока. — Он повесил трубку.

В тот вечер около девяти Рима пришла в бар. На ней была черная водолазка, которая очень шла к ее серебристым волосам, и серая юбка.

Бар был переполнен. Расти был так занят, что даже не заметил, как она вошла.