На металлической двери с внутренней стороны не было ручки. Эмили не знала, сколько времени она просидела в этой комнате с голыми стенами и гладкой, как стекло, дверью, с раковиной и унитазом в одном углу и кроватью – в другом. Ей казалось, что она здесь очень давно. Она дотрагивалась до этой двери уж точно раз сто. Дверь была ровная и холодная как лёд. Мужчина боялся, что дверь захлопнется за ним. Входя в комнату, он закреплял её на крючок. Обычно, принося ей еду и питьё, он оставлял всё прямо у двери.

– Нет.

– Хорошо. Тебе тоже нужно поспать. Уже ночь.

Ночь.

Услышав, как закрылась тяжёлая дверь, она заплакала. Хотя мужчина и сказал, что на улице ночь, она этого совсем не чувствовала. Может, из-за того, что в комнате не было ни одного окна, а может, по той причине, что всё время горел свет и поэтому не было никаких признаков смены дня и ночи. Сначала она не задумывалась о том, что если он приносит бутерброды и молоко, значит, сейчас время завтрака, а блинчики и кастрюлька с чем-нибудь горячим появляются в полдень. Но потом она догадалась, однако мужчина начал мухлевать. Иногда она ела один лишь хлеб три раза подряд. А сегодня, когда в комнату попал Ким или Тим, им приносили томатный суп два раза. Он был еле тёплым и пустым, даже без макарон.

Эмили попыталась перестать плакать. Ей совсем не хотелось разбудить мальчика. Она задержала дыхание, чтобы перестать всхлипывать, но у неё ничего не получалось.

– Мама! – вырвалось у неё. – Мамочка моя.

Папа ищет её. Он обязательно должен её искать. Папа и тётя Беате, конечно же, бегают сейчас по лесу, хотя уже стемнело. Может быть, дедушка вместе с ними. У бабушки больные ноги, так что она сидит дома и читает или готовит вафли, которые потом все будут есть, когда вернутся, побывав у Дороги в рай и Небесного дерева и нигде не найдя её.

– Мама, – простонал Ким или Тим и зарыдал.

– Тс-с.

– Мама! Папа!