— Считаю необходимым вполне откровенно признаться, что я не такой уж поклонник искусства, Джерико. Я не люблю театр, не люблю кино, не считая новинок с обнаженной натурой. К балету и музыке я испытываю отвращение, а живописи не понимаю. Так что я предпочел бы вести беседы на какую-нибудь другую тему. — Он улыбнулся своей улыбкой, полной ненависти.

— Кроме секса и спорта ничего и не осталось, — ответил Джерико.

— Я не люблю говорить о сексе…

— Тогда только спорт.

— Знаю, что раньше вы служили в морской пехоте. Вам приходилось убивать человека ножом?

Джерико приветливо улыбнулся.

— Много раз, — ответил он, думая не столько о хозяине дома, сколько о Бобе Уилсоне, который заманил его сюда.

Боб сидел на противоположном конце стола, справа от Лиз Бауман. Он безуспешно пытался заинтересовать ее, но неизменно терпел поражение. Она по-прежнему курила свои бесчисленные сигареты, наливала виски из своей личной бутылки и улыбалась абстрактной улыбкой, не имеющей никакого отношения к произносимым ею словам. В ней соединились красота и безыскусность. Странное сочетание.

— Я хочу спросить вас, Джерико, — сказал Ломекс, — вот вы занимаетесь изобразительным искусством. Не кажется ли вам, что актеры с их фальшивыми эмоциями давно устарели? Разумно ли вообще считать их творцами?

— Мы живем в неразумном мире, — ответил Джерико, — а кроме того, можно ли называть творчеством фильмы о сексе?

— Хотелось бы надеяться, — ответил Ломекс.

Мисс Жаркова наконец обнаружила знание английского:

— Должно быть, проституция стала разновидностью искусства в тот день, когда Колумб совершил свое открытие.

— Зарабатывать деньги любовью, что, собственно и является сутью проституции, вообще довольно старомодная идея, — сообщила рыжая в мини и улыбнулась Алексу Бауману.

Мисс Жаркова, тонкая и гибкая, как пантера, поднялась с места и посмотрела на Джерико глазами, оттененными фиолетовым:

— Не могли бы вы увезти меня куда-нибудь и угостить гамбургером? Я нахожу, что атмосфера здесь просто тошнотворная.