начались не так давно.

– Вашей старшей дочери двадцать три года, не так ли? – спросил он, строя свой

вопрос на основании обследования.

– Двадцать два, – отозвалась женщина, недоуменно разглядывая Паскома.

Конечно, ее удивляло, что здесь хозяйничает южанин. Но злости и отторжения в

ней не было: ее муж был ори, и национализмом она не страдала.

– Очень хорошо. Вы разрешитесь через два с половиной часа. Мальчика приму

я.

Туна-Мин кивнула. У нее и в мыслях не появилось спросить, откуда же такая

точность: уж о долгожителе Паскоме в ее народе, равно как и в народе ори не

знал только младенец.

Случилось так, как сказал кулаптр.

Когда женщина увидела новорожденного сына, то тяжело вздохнула. В нем не

было ничего от северянина. Типичный ори, как и его отец. Черноволосый, темноглазый младенец. Тяжело ему придется в Аст-Гару…

Паском тоже вздохнул, но про себя и по другому поводу. Ибо шесть лет назад

на противоположном континенте с такими же нерадостными думами смотрела

на своего сына другая мать – южанка, роскошная брюнетка, дальняя

родственница Туны-Мин. Мальчик ее, получивший имя Тессетен, родился

светленьким, да еще и настолько безобразным, что женщине было неприятно

прикладывать его к своей груди. Да что там: временами она испытывала

необъяснимый страх перед родным сыном!

Но кому, как не Паскому, было знать, что все это внешнее безобразие Сетена –

не более чем иллюзия: ведь это он был акушером при рождении мальчика, его

позвал такой знакомый «куарт» мятежного тринадцатого ученика, не

показывавшегося на этом плане бытия уже много лет. Но увидел он тогда

совсем не того Ала, какого ожидал увидеть, привыкший к неизменному облику, диктуемому душой.

Кулаптр первым заглянул в ярко-голубые глаза красивого, как сама Природа, младенца – ни прежде, ни потом ему не доведется увидеть таких безупречно