Она взялась за рычаг и приподняла оба стекла. Теперь Меаде ничто не мешало выглянуть наружу. Но дымка, как была, так и осталась, белая, смешанная со светом почти неразличимой луны и совершенно непроницаемая. Невозможно было что-либо разглядеть. Перегнувшись через подоконник, она вслушалась, тоже ничего. Тихая туманная ночь, прячущаяся в облаках луна, сонный дом и только одна разбуженная Меада Андервуд, вырванная из своих счастливых сновидений в обыденный мир, где нет уже больше Жиля Армтажа.
Она встала на колени у окна, оперлась локтями о подоконник и отдалась своим грустным и горьким воспоминаниям. Она проснулась, она потеряла Жиля во сне, потому что была трусихой, потому что у нее издерганные нервы, и все из-за того кораблекрушения, которое произошло три месяца тому назад посредине Атлантического океана и до сих пор эхом отдавалось в ее душе. Ей давно уже следовало бы успокоиться от случившегося и выздороветь. Ей хотелось работать, много работать, до устали, чтобы не слышать этих ночных звуков, чтобы не выглядывать по ночам из окна. Ее сломанные ребра уже больше не давали о себе знать, рука тоже срослась, но сердечная рана заживала дольше всего. Нет, она вовсе не собиралась умирать вслед за Жилем. Да, он погиб, тогда как она, очнувшись на больничной койке, поняла, что уцелела, а также узнала, что его больше нет в живых.
Меада продолжала стоять на коленях, собираясь стоически преодолеть накатывающий очередной приступ депрессии: «Ничего, скоро я смогу снова работать, и тогда мне станет легче. Глядишь, там что-нибудь да подвернется. Сейчас я полдня занимаюсь этими пакетами, но это лучше, чем ничего. Все так добры ко мне, даже тетя Мейбл, почему я недолюбливала ее раньше, а она оказалась такой доброй. Впрочем, будет намного лучше, если мне удастся уехать отсюда, чтобы не видеть сопереживающих лиц и не слышать слов сочувствия».