Туман холодком повеял на ее лицо, грудь, обнаженные руки. Туман покрыл ее глаза словно пеленой. Ей вспомнился плач Мэри Гамильтон: «Они связали путами мои члены, чтобы не дать взглянуть на него мертвого». Ужасно! Должно быть, такое состояние очень походило на ту ночь, когда утонул Жиль. Дрожь пробежала по всему ее телу, от головы до пят. Меада заставила себя перестать думать об этом и поднялась с колен. Сколько раз она твердила себе: «Не стоит оглядываться назад, не надо вспоминать о прошедшем». Если наглухо запереться, отгородиться от прошлого, то оно не достанет тебя. Все прошло, все кончено, все забыто. Кто может снова и снова оживлять тени прошлого, кроме тебя самой, той самой предательницы, которая тайком крадется, чтобы открыть запор на дверях и впустить врага – свое прошлое – внутрь себя самой. Нет, у нее нет предателей внутри себя. Ей только надо следить, все ли заперто, и подождать, пока враг не устанет и не исчезнет прочь.

Она снова легла в постель. Ее окружала ночная тишина. Странно, но в таком огромном доме, с таким количеством жильцов не раздавалось ни звука, ни малейшего шороха, который свидетельствовал бы о том, что дом обитаем.

Но был ли дом обитаем, кто знает. Ведь когда люди спят, то где они находятся? Только не в том месте, где лежат их бесчувственные и неподвижные тела. Где была сама Меада до того, как проснулась? Она прогуливалась вместе с Жилем…

Закрытая дверь воспоминаний опять отворилась. И она снова проникла туда, за нее. «Не думай о себе. Ты не должна думать о себе! Слышишь, не должна. Думай о жильцах этого дома, но только не о себе и не о Жиле… О, боже, Жиль…»