— Вам нечего бояться, Дженни, — сказала мисс Адамсон. — Она вряд ли очнется.

— Я не боюсь, — ответила Дженни.

— Я постараюсь вернуться как можно скорее Слышно было, как мисс Адамсон спускалась по лестнице, по которой при всем желании нельзя было пройти бесшумно, ибо ступеньки были неровные и за триста лет существования — со времени постройки дома — их никогда не удостаивали ковровой дорожки.

Когда шаги мисс Адамсон замерли, Дженни с облегчением вздохнула. Мисс Адамсон, конечно, была очень добра, но Дженни хотелось остаться одной. Это были последние часы, когда она и мисс Гарстон могли побыть вместе, и это наполняло Дженни особым чувством, чувством приглушенной горечи и торжественности. Она смотрела на спокойное бледное лицо, на седые волосы, разделенные аккуратным пробором посередине, на длинную белую ночную сорочку с рукавами до запястий. А может быть, она, мисс Гарстон, сейчас спит? Если да, то видит ли сны? Сама Дженни почтя всегда видела сны. Правда, она не всегда их помнила, но почти всегда ей что-то снилось. Иногда она запоминала сны, иногда они мигом куда-то улетучивались…

Иногда не было вообще никаких воспоминаний.

Нет! Сейчас не время думать о своих снах, ни о чем своем. Нужно постараться понять, что произошло с мисс Гарстон на этом пустынном участке дороги. Сколько Дженни себя помнит, каждый, ну почти каждый день мисс Гарстон садилась на свой велосипед и по этой дороге отправлялась в деревню. Даже если у нее и не было там никаких дел, потому что всегда находилась куча дел в огромном доме миссис Форбс, которая жила через дорогу.

Миссис Форбс была Дженни совсем не интересна. Миссис Форбс принадлежала к таким людям, которых просто уже не замечаешь. Если кого-то знаешь всю жизнь и всю жизнь этот человек здесь, рядом, то о нем почти не думаешь, его воспринимаешь, как нечто само собой разумеющееся.