Я уцепился за край крыши, свесился вниз и, разжав пальцы, упал с небольшой высоты, ухитрившись подвернуть лодыжку.

Ковыляя за Джен, я злился: во всем виноват клиент. Сто пар обуви, и хоть бы раз прислали нормальные кроссовки, пригодные для лазанья по крышам и незаконного проникновения в расселенные дома. Дверь на крышу заброшенного здания открылась с металлическим скрежетом, повиснув, как вывихнутое плечо, на одной петле. За ней виднелась темная лестничная клетка, откуда тянуло пылью, застарелым мусором и чем-то нестерпимо гадким: похожую вонищу я ощущал, когда под полом нашей квартиры сдохла крыса.

Джен оглянулась, и я впервые заметил на ее лице намек на колебания.

Она открыла рот, собираясь заговорить, но сирена в этот момент резко умолкла, обрушив на нас ошеломляющий удар тишины.

Не знаю, может, и померещилось, но сквозь звон в ушах с соседней крыши донеслись раздраженные голоса.

— Вперед, — прошептал я.

Мы вошли в темноту.

Гуляя по Нью-Йорку с задранной башкой, я часто задумываюсь, что происходит за всеми этими окнами. Особенно пустыми.

Мне доводилось бывать на вечеринках в нежилых помещениях: заброшенные дома занимали предприимчивые самовольные поселенцы, приводили все кое-как в порядок, да и жили себе. Ни для кого ведь не секрет, что наркоманы и бездомные занимают пустые здания, заполняя собой пространство за темными окнами и шлакобетонными блоками. О Чайна-тауне поговаривают, будто тут есть собственное тайное правительство и действует старинная система законов и обычаев, заимствованных из древней страны, причем мне всегда казалось, что управление им должно осуществляться из такого вот, выглядящего покинутым и пустым, строения. Будто бы там проводятся городские собрания, проходят судебные процессы, исполняются приговоры. А что по мне, так за такими слепыми, безликими окнами может происходить что угодно. Думать-то я об этом думал, но чтобы сунуться сюда и посмотреть самому, такое и в голову не приходило.