- Теперь уже близко, - сказал проводник, обернувшись к своим спутникам. - Вы, ученые люди, должно быть, не привыкли к таким длинным переходам.
- Нет, почему же? В молодости, студентом, немало исходил я верст, которыми измерялись расстояния, - ответил высокий прямой старик и улыбнулся. - Далекое время, - продолжал он, - но и теперь по-прежнему люблю видеть место работ не только на плане и карте, но вот так вплотную, своими глазами.
Старик остановился и взгляд его, ясный и острый, скользнул по лицам. Видна была в этом человеке сила, не исчерпанная возрастом.
Проводник понимающе кивнул головой.
- В молодости... - задумчиво произнес третий спутник, - но вы и теперь безмерно молоды, дорогой Федор Александрович, в вас лучшее ее начало, седые волосы не в счет.
Худощавый, с упрямым хохолком на темной голове, молодой человек быстрым движением взял старика под руку.
- Ну уж вы что-то не то говорите, Михаил Андреевич, - нахмурясь, чтобы скрыть смущение, проговорил старый ученый.
Маленькая группа двинулась дальше.
Вот и конец подъема на Соколиную Гору. Леса взбираются со всех сторон к широкому плато Злые ли зимние ветры отстояли пространство, пожар ли в засушливое лето обнажил плоское темя горы - но здесь стояли только кое-где низкие изогнутые сосны с редкими, тощими ветвями. Одинокий сокол, как бы оправдывая название горы, сидел на сухом, убитом молнией дереве.
Отсюда ничто не закрывало обзор. Это самая высокая точка хребта. К югу, понижаясь вначале, и вновь вставая к горизонту шли горные цепи. Резко очерченные, густо поросшие лесом выпуклости гор имели те формы, за которые они метко называются шишками на языке местных жителей.
К северу же вниз уходило широкое седло. Складки смягчались и падали. Линии терялись и расплывались, смягченные растительностью.
Ветер усиливался. Сокол снялся с сухого сучка, затрепетал на косых крыльях и спиралью стал подниматься вверх на восходящих от нагретого солнцем плоскогорья токах воздуха.