- В нем полно горечи, Михал Михалыч, - сказал я, усаживаясь напротив. Так что давайте я лучше угощу вас омлетом из яичного порошка!

- Спасибо, друг мой, вам надо самому много есть - вы еще мальчик, у вас всегда должно быть чувство голода. - Он смотрел на меня прищурясь, и все его лицо было собрано в маленькие квадратные складочки, а кожа коричневая - в темных старческих пятнах. И может быть, потому, что Михал Михалыч вытягивал сильно голову из коротенького плотного туловища с толстыми лапками-руками и маленькими ногами, казался он мне очень похожим на старую добрую черепаху. И носил он к тому же коричневый костюм в клетку, цветом и мешковатостью напоминавший ячеистый панцирь.

Я бросил на сковороду комок белого свиного лярда, разболтал в чашке яичный порошок - желтая жижа с бульканьем и шипением разлилась на черном чугуне, - потом принес из комнаты буханку черного хлеба и сохранившиеся шесть кусков сахару, а у Бомзе был чай на заварку. Так что завтрак у нас получился замечательный.

Старик ел мало и медленно, и я видел, что еда не доставляет ему никакого удовольствия - ест, потому что если не есть, то, наверное, скоро умрешь. Вот он и ел, не ощущая вкуса, равнодушно и неторопливо, будто выполнял скучную, надоевшую работу. Потом отложил вилку и сказал:

- Впрочем, вы уже не мальчик. Вы уже мужчина. Сколько вам минуло?

- Двадцать два.

- Двадцать два, двадцать два... - старик высунул из-под панциря и снова спрятал острую головку. - Как я был счастлив в двадцать два года!

От воспоминаний он прикрыл тонкие синеватые перепоночки век, и со стороны можно было подумать, что старик заснул. Но он не спал, потому что зашевелились лапки на столе и он спросил:

- Володя, а вы счастливы в свои двадцать два?

Я пожал плечами:

- Не знаю, вроде бы все нормально.

- А я точно знал, что счастлив. И счастье, когда-то огромное, постепенно уменьшалось, пока не стало совсем маленьким - как камень в почке...