- Ну, потерпи, карапуз, потерпи немного... Потерпи, кутька, чего-нибудь придумаем...

Жеглов взглянул на меня, усмехнулся:

- Ты веришь в приметы?

- Верю, - сознался я.

- Добрый тебе знак. Мальчишка-найденыш - это добрая примета, - сказал, улыбаясь, Жеглов и велел Синичкиной распеленать ребенка.

- Зачем? - удивилась девушка, и я тоже не понял, зачем надо разворачивать голодного и, наверное, замерзшего ребенка.

- Делайте, что вам говорят...

Синичкина быстрыми ловкими движениями распеленывала мальчика на столе, и мне приятно было смотреть на ее руки - белые, нежные, несильные, какие-то особенно беззащитные оттого, что слабые запястья вырисовывались из обшлагов грубого шинельного сукна. Синичкина сердито хмурила брови, сейчас совсем немодные - широкие и вразлет, а не тоненькие, выщипанные и чуть подбритые в плавные, еле заметные дуги.

Жеглов взял малыша на руки, и тот заревел еще пуще. Держа очень осторожно, но крепко; Жеглов бегло осмотрел этот мягкий орущий комочек, вынул из-под него мокрую пеленку и снова передал мальца Синичкиной:

- Все, заворачивайте. Смотри, Шарапов, у него на голове родимое пятнышко...

На ровном пушистом шарике за левым ушком темнело коричневое пятно размером с фасолину.

- Ну и что?

- Это хорошо. Во-первых, потому, что будет в жизни везучим. Во-вторых, вот здесь, в углу пеленки - полустершийся штамп, - значит, пеленка или из роддома, или из яслей. Пеленку заверни, отдадим нашим экспертам - они установят, что там на штампе написано было. А тогда по родимому пятнышку и узнаем, кто его хозяин.

Кстати, как думаешь, сколько времени пацану?

- Я думаю, недели две-три, - неуверенно предположил я.

- Ну да! Как же! - усомнился Жеглов. - Ему два месяца.

- Мальчику - месяц, - сказала Синичкина. - Он ведь такой крошечный...