Непременным атрибутом этой комнаты были камин и книжные полки. В одном из вариантов фигурировал уютный диван, а в уголке его я нарисовала себя, свернувшуюся клубочком с книжкой в руках. Не хочу сказать, что я художник, вовсе нет. Человечки у меня выходили корявые, книжные полки — косые, а нарисованный ковер представлял собой многоцветную пятнистую копию того, что я видела в витрине антикварной лавки. Но пусть мне и не под силу было запечатлеть плод моих фантазий на бумаге, я знала, чего я хочу. А хотела я именно такую комнату, в какой очутилась сейчас.

Питер Кэррингтон сидел в широком кожаном кресле, положив вытянутые ноги на маленькую скамеечку. Лампа на столике рядом с креслом не только освещала книгу, которую он читал, но и обрисовывала его мужественный профиль.

Кэррингтон был в очках, и, когда он вскинул голову, они съехали у него с переносицы. Он поднял их, положил на стол, снял ноги со скамеечки и поднялся. Мне случалось сталкиваться с ним в городе и видеть его фотографии в газетах, так что представление о нем у меня имелось. Но, увидев Кэррингтона воочию, я поняла, что личная встреча совсем другое дело. Питер Кэррингтон производил впечатление человека, неколебимо уверенного в своей власти, и это впечатление не рассеялось, даже когда он с улыбкой протянул мне руку.

— В своем письме вы были очень убедительны, Кэтрин Лэнсинг.

— Спасибо, что позволили мне приехать, мистер Кэррингтон.

Он крепко пожал мне руку. Я видела, он изучает меня в точности так же, как и я его. На самом деле он был выше, чем показался мне с первого взгляда, с поджарым торсом бегуна. Глаза у него были скорее серые, нежели голубые, а худое, с правильными чертами лицо обрамляли темные волосы. Они казались чуть длинноватыми, но это его не портило. На нем был вязаный кардиган темно-коричневого цвета с вкраплениями рыжего. Если бы мне предложили угадать род его занятий, я предположила бы, что он преподает в колледже.