Фатальное, патологическое невезение!.. Невероятно, но факт: даже в школе, обычной общеобразовательной школе, куда он устроился психологом на пол-ставки и где одиноких женщин было пруд-пруди, ему так и не удалось заарканить заветную прописку; он, правда, как-то проговорился, что ему строят глазки две «симпатяшки» - русачка и музычка, - но в первую давно и безнадежно был влюблен физрук, здоровенный лоб, а вторая, мать-одиночка, сама недавно приехала из Серпухова и снимала крохотную комнатушку в Южном Бутове, что Осю, естественно, не устраивало. Впрочем, возможно, он попросту выдумал все это, чтобы хоть чем-то умаслить сестру, которая мало того что сама с каждым днем все злее проезжалась по его «никчемным мужским данным» - которые вовсе таковыми не были! - но еще и мужа («этого малахольного Костика»!) подзуживала, - и каждое утро Оскар Ильич с трепетом ждал, что вот сегодня ему, наконец, укажут на дверь. Но почему-то все пока ограничивалось издевками, пусть порой и очень жестокими. Он, конечно, догадывался, почему. Все - и он сам в том числе - хорошо знали, что Юлечка, такой необычный, ранимый ребенок, до болезненности обожает дядю (папа, с мягкой иронией: «Осин хвостик!») и еще, чего доброго, не перенесет его внезапного исчезновения. Ладно уж, думали взрослые, подождем немного, пусть девочка еще немного подрастет, окрепнет...

А между тем как они ошибались! Я не только не была привязана к Оскару Ильичу (что уж там говорить о «болезненном обожании»!), - но, как ни стыдно мне теперь в этом признаваться - а, впрочем, мы с дядей квиты! - тайно, сладострастно, как могут только дети, желала ему всяческого зла! И, если не пакостила в открытую, то лишь потому, что - хоть и чувствовала инстинктивно, что в семейной иерархии дядя стоит куда ниже моей любимой игрушки, стеклянных голубых бус - побаивалась выводить из себя этого коварного лицемера, способного - он сам это доказал! - на любую подлость.