Как-то раз, весной, мы с Гарри, знакомые уже больше года - тогда он еще пытался за мной ухаживать и искренне дивился тому, что я под всеми предлогами уклоняюсь от его назойливых ласк, - гуляли в ЦПКИО им. Горького; уж не помню, как это я упустила его из виду - засмотрелась на аттракционы, что ли?.. - но в следующий миг его черная лыжная шапочка оказалась затерянной среди доброго десятка таких же в очереди к Колесу Обозрения, и я, в панике мечась туда-сюда, взывала: «Гарри, Гарри, Гарри!!!» - пока, наконец, он не сжалился и не помахал мне рукой в дутой серебристой перчатке. Вот тут-то до него и дошло, почему я так упорно отказываюсь «брать уроки поцелуев». Нет, конечно, дядя Ося много раз предупреждал его о моей «странности», - но разве он, Гарри, мог поверить, что какая-то девчонка способна в упор не видеть его красоты?.. С тех пор он прекратил свои домогательства и, как мне показалось, вздохнул с облегчением; тогда-то мы и стали друг для друга тем, чем продолжаем быть и поныне - братом и сестрой; тем обиднее, что неделей позже нас разлучили, обвинив в каком-то дурацком «циничном разврате»; тем обиднее, что десять лет спустя, за месяц до своей кончины, этому поверил и ты, мой бедный профессор Влад…

5

Мой пятнадцатый день рождения, тоскливый и нудный, как и оба предыдущих, отмечали под всполохи голубых молний, недоброе ворчание встревоженных деревьев за окном и резкий, сухой трескучий звук сыплющейся на жесть карниза мелкой ледяной крупы: это середина июля - потому-то я и Юля! - самый грозовой сезон... Все было уже съедено и выпито, - но одинокий, унылый гость, час назад забредший на огонек, не хотел уходить и сидел за столом словно приклеенный, нервно вздрагивая и обхватывая голову ладонями при каждом раскате грома. Напрасно мама суетилась, пытаясь навязать ему старый, чуть сломанный, но «еще хороший» зонтик, с которым, по ее словам, он «так славно добежал бы до метро»: густое белесое бушующее варево из воды и ветра, словно ластиком стершее привычный заоконный пейзаж и теперь изредка выплевывающее из себя черные прутья, со стуком ударявшие в стекла, повидимому, всерьез пугало Оскара Ильича, не преминувшего с тоской заметить, что, мол, в такую погоду из дому выходят только самоубийцы.