- То ли дело ты, Юлечка, - льстиво сказал он, потрепав меня по макушке. - И за что только этим Свиридовым так повезло с ребенком!..

Увы!.. Все эти разговорчики ничуть не маскировали того факта, что Оскар Ильич, пожалуй, уже начинает сожалеть о своей горячности: каждые пять минут он нервно косился на телефонный аппарат, а однажды даже дернулся было к нему… - но тут же сделал вид, что из чистого педантизма поправляет справочники, стопкой лежащие на трюмо. Я услышала, как он тихонько бормочет себе под нос: «Ничего-ничего, позвонишь сама, никуда не денешься…» Но, видно, как бы он себя ни уговаривал, подспудная тревога нет-нет, да и пробивалась из подсознания наружу, ибо Оскар Ильич (теперь делавший вид, что просматривает текущую прессу) все чаще отбегал на кухню покурить. А, так как человек он был экономный, то вскоре вся наша квартира пропиталась тошнотворным ароматом «Пегаса». («Не гонялся бы ты поп, за дешевизной!» - бормотал под нос папа, с окостеневшей улыбкой Будды на лице внимая оптимистичным рассуждениям шурина о «маленьких хитростях семейного бюджета»).

- Голова что-то разболелась, - посетовал дядя Ося, вернувшись в гостиную после очередного зловонного перекура. - Кто бы полечил мне голову?..

Тут он, к моему изумлению, с ногами взгромоздился на тахту, где я мирно сидела в уголке, листая журнал «Наука и жизнь», - и, не успела я ничего сообразить, как его лицо уже утыкалось мне в колени; в следующий миг оттуда донеслось сдавленное: «…возложи руки мне на затылок!..» Я нерешительно повиновалась, с трудом сдерживая брезгливость, - блекло-рыжие волосы дяди оказались неприятно мягкими и влажными на ощупь (стояла жара). Несколько минут прошло в сосредоточенном молчании; я боялась шевельнуться - не так давно в переполненном вагоне метро меня прижал почтенный орденоносный ветеран, и с тех пор я относилась к мужчинам с подозрением. Хорошо еще, что Оскар Ильич лежал спокойно, расслабившись, и ровно, глубоко дышал. Наконец, ему надоело: