которого верят Жоан Длинный и Божий Любимчик. Ни падре Жозе Педро, ни матьсвятого дон' Анинья не могут совершить этого чуда: байянской ночью на площади вИтапажипи по воле Хромого закружатся, как сумасшедшие, огни карусели. Этокакой-то сон, но совсем не похожий на те кошмары, что обычно терзают егобесконечными тоскливыми ночами. Хромой почувствовал, как на глазанаворачиваются слезы, впервые в жизни вызванные не болью или ненавистью. И онвзирал сквозь слезы на папашу Франсу, как на божество. Ради него он былготов... любому перерезать горло ножом, который носил за поясом под чернымжилетом, служившим ему пиджаком.

      - Красотища, - сказал Педро Пуля, разглядывая карусель.

      Жоан Длинный тоже смотрел во все глаза. Уже были развешанылампочки - синие, зеленые, желтые, красные.

      Да, карусель папаши Франсы и старая, и облезлая, но есть вней какое-то особое очарование. Может, оно скрывается в разноцветных лампочках,в музыке пианолы (забытые вальсы ушедших времен), или в деревянных лошадках иуточках для самых маленьких. В ней есть свое очарование, это признают все, но,по единодушному мнению капитанов песка, она великолепна. Пусть она старая,разбитая и облезлая, какое это имеет значение, если она приносит радость детям?

      Это была потрясающая новость! Когда Хромой сообщил, чтоони с Сухостоем будут несколько дней работать на карусели, многие не поверили,думая, что это очередная шуточка Хромого. Решили спросить у Сухостоя, который,как всегда, молча сидел в своем углу, нечесаный, с растрепанными курчавымиволосами, и вертел в руках револьвер, украденный в оружейной лавке. Сухостойутвердительно кивнул и добавил:

      - На ней катался сам Лампиан. Лампиан - мой крестный.

      Хромой сказал, что завтра к вечеру карусель установят, итогда можно будет на нее посмотреть. Он пригласил капитанов полюбоватьсякаруселью и ушел на встречу с папашей Франсой. В эту минуту все в складе почувствовали