— Слушай-ка, — обратился я к японцу. — Если ты не послушаешь меня, то в один из дней я захвачу тебя и отделаю, что тебе уже не придется никому об этом рассказывать, желтое отродье в подтяжках!

— Вы заставляете меня смеяться! — ответил он весело.

Вошла Лотти.

— Послушай, девочка, — жалобно проговорил я, — есть ли у тебя хоть немного сердца? Ты же отлично знаешь, что всадила в мою правую руку драже! Кровь из нее так льется, как из фонтана Версаля, и ты могла бы наложить на нее повязку, если не хочешь, чтобы я околел из — за этого!

— Я с удовольствием всадила бы тебе туда раскаленное железо, моя любовь! — сказала она. — Но, может, ты и прав…

Она открыла сумочку и достала револьвер.

— Послушай-ка, Ниска, развяжи его, он нее в силах пошевелиться, и обвяжи ему руку салфеткой, или чем-нибудь, что окажется под рукой, а то он пачкает мой ковер. И будь осторожен, Лемми, при малейшем движении я сделаю дырку в твоем горле, ты ведь знаешь, что я стреляю хорошо!

— Ну, конечно, тебе нечего бояться!

Японец вышел, потом вернулся с салфеткой и бинтом. Он перерезал веревку, и я пошевелил рукой и стал рассматривать ее. Как я и предполагал, Лотти прострелила мне руку навылет, пуля вышла с другой стороны. Японец разрезал рукав моего пиджака, промыл рану, положил с обеих сторон по тампону и забинтовал ее. Мне показалось, что рука моя становится деревянной: японец, помня о полученном ударе, не слишком со мной церемонится.

Я привалился к стене, закрыл глаза и начал понемногу сползать вниз.

Стоя по другую сторону стола, Лотти наблюдала за мной с револьвером в руке.

— Итак, пижон, — проговорила она, — это, кажется, тебе не очень нравится? Я думала, ты потеряешь сознание.

Я застонал.

— Мне так плохо, — пролепетал я. Говоря это, я со связанными ногами, головой прыгнул на японца и боднул его в бедро. Он упал на меня как раз в тот момент, когда Лотти выстрелила.