На обочине догорал БТР охранения, передняя цистерна уткнулась в него носом, но не

горела. Остальные четыре стояли на дороге. У второй возле машины лежал парнишка -

бритоголовый, в задранной на животе тельняшке. На плече справа пятно крови. И вспоротый

ножом живот с вывалившимися сине-красными кишками. Невидящие расширенные зрачки, сухая роговица.

Как это у Твардовского? "Уже нездешний и устремленный в вечность взгляд"

Красиво. И неточно. То есть совсем неверно. У трупа нет взгляда. Именно это отсутствие

взгляда и есть смерть. Тому, кто видел это часто, нет необходимости щупать пульс, слушать

и т.д. Достаточно этих невидящих глаз, остекленевшей роговицы.

Мы с ротным проходим вдоль машин, и везде: то на руле, то в кабине, то рядом с

машиной - трупы, трупы, трупы, остекленевшие глаза.

Я здесь не нужен. Им уже никто не нужен.

Ротный бормочет рядом:

- Дураки! Я ж говорил им: нельзя тринадцать, только не тринадцать!

Лейтенант, два прапора, десять солдат. Как раз тринадцать. Как будто, если бы их

было двенадцать или четырнадцать, было бы легче.

Только теперь замечаю толпу у забора. Подходим с переводчиком.

- Кто видел, как это было?

Все молчат. В глазах - у кого ненависть, у кого страх, у большинства ничего. Как