Дука подошел, чтобы поближе рассмотреть зверские увечья, нанесенные этому несчастному созданию двадцати двух лет, Матильде Крешензаги, дочери Микеле Крешензаги и Ады Пирелли, проживавшей в Милане, на проспекте Италии, дом номер 6, и преподававшей разные предметы, а также основы воспитания, насколько это возможно в вечерней школе Андреа и Марии Фустаньи, что возле Порта-Венеция. Он увидел раздробленный левый мизинец, подтянутый пластырем, а то бы совсем отвалился; да и все остальные органы были так искорежены и разбиты, что хирургу пришлось немало потрудиться, о чем свидетельствовал, к примеру, здоровенный ком ваты в паху, под кукольно-желтыми панталончиками, которые мать привезла, как только ее уведомили о случившемся, а также многочисленные повязки и шины, наложенные на изуродованное, словно оно побывало под колесами поезда, тело.

– Мать в шоке, ей еще не сообщили о смерти, – сказала сопровождавшая их сиделка.

Она умерла несколько минут назад, крикнув напоследок: «Господин директор!» До войны, говорят, многие умирали с возгласами: «Дуче!», или: «Наденьте на меня черную рубашку!» А чаще всего умирающие стонут: «Мама!» Она же перед смертью взывала к директору школы. Тоже грустно!

– Когда я смогу поговорить с матерью? – обратился Дука к сиделке, бросая взгляд (хотелось надеяться, что последний) на это изувеченное существо.

– Я спрошу у профессора, но думаю, не раньше завтрашнего вечера.

– Спасибо.

Они с Маскаранти вышли из больницы и остановились у бровки тротуара, окутанные ледяным туманом; за этой пеленой можно было разглядеть всего один уличный фонарь да еще голубой сигнальный огонь полицейской «альфы», поджидавшей их на той стороне улицы, – остальной мир был обернут темно-серой ватой, вдобавок заглушившей или, вернее, придушившей все звуки.

– Болван, нашел где встать! – кипятился Маскаранти. – Не мог, что ли, к входу подъехать? Теперь вот тащись к нему через улицу! (В таком тумане и впрямь страшно переходить улицу, будь она шириной хоть с дамский носовой платочек.)