– Здесь одностороннее движение, – заметил Дука.

– А-а! – досадливо отмахнулся Маскаранти. – Как будто, кроме полиции, кто-нибудь еще соблюдает правила!

В густых свинцовых клубах они осторожно пересекли проезжую полосу; временами туман прорезали фары машин, движущихся со скоростью не более десяти километров в час; уже стоя под голубой мигалкой, Маскаранти вдруг выпалил:

– Знаете, доктор, хорошо бы сейчас горло промочить.

За столько лет в полиции он всякого повидал, но есть зрелища, которые не в силах вынести даже полицейский. Дука не мог в душе с ним не согласиться: в конце концов, пока у них нет иного способа выпустить свою ярость.

– Да, хорошо бы, – откликнулся он.

Оба двинулись по тротуару до угла, где сквозь льдистую взвесь с трудом проглядывалась светящаяся вывеска: «Горячая кухня».

– Небось замерзли, а, доктор?

Что и говорить, без пальто, шапки и шарфа да еще с обритой под машинку головой в этом промозглом тумане он чувствовал, как зубы выбивают дробь, впрочем, не погляди он на ту девушку, может, ничего такого бы и в помине не было.

– Немного. – Он прошел в услужливо распахнутую перед ним дверь. – Я буду граппу, а ты?

– Я две, – ответил Маскаранти.

– Две граппы, двойные, – заказал Дука девушке за стойкой.

Пока усталая барменша неуклюже копошилась на полках, ища граппу, и наливала им прозрачную жидкость в большие стаканы, он глядел на ее тоненькую шейку.

Потом, уже прихлебывая граппу, сфокусировал взгляд на жирном загривке почтенного господина, застывшего перед музыкальным автоматом; тот наконец сделал выбор, нажал кнопку, и полилась песня в исполнении Катерины Казелли (толстый, плешивый, а туда же!); но тут глаза Дуки вдруг перестали видеть, хотя он их и не закрывал; он не видел даже Маскаранти, который неторопливо, но беспрерывно потягивал граппу, стоя рядом с ним; Дука вообще больше ничего не видел из того, что его окружало, поскольку перед глазами выпукло, как на стереоэкране, маячило мертвое тело девушки, одетой во что-то старомодное, кукольно-желтое и обмотанное уже не нужными ей бинтами.