Наконец, геркулесовым усилием взмокший и сбивший дыхание Артур все-таки пробился, и все трое рухнули на наклонный пол каюты, тут же соскользнув по доскам к правому борту. Корабль качнулся в другую сторону, и они покатились по диагонали к левому борту, врезались в стол, отчего серебряный кубок с лязгом покатился на пол.

Едва они сумели подняться и ухватиться за что-нибудь устойчивое, дверь распахнулась и в проеме появился солдат-новопуст.

— Чужаки! — крикнул он, выхватывая из ножен искрящийся кинжал. — Враг на борту!

Скамандрос сунул руку в рукав и достал оттуда, к собственному изумлению, крохотную десертную вилку с наколотой на нее луковицей, которую тут же поспешно спрятал обратно.

Сьюзи обнажила свирепомеч, но новопуст был быстрее и устойчивее на ногах. Он кинулся на Артура, который инстинктивно загородился рукой. Конечно, рука — слабая защита против кинжала, испускающего раскаленные искры. Но это была правая рука и в ней мальчик держал Пятый Ключ. Новопуст еще не успел закончить удар, как вспыхнул ослепительный свет. Странный химический запах, сдавленный вскрик — и на том месте, где только что был новопуст, осталась только пара дымящихся сапог.

Артур ощутил внезапный прилив гнева.

Как смеют эти жалкие твари нападать на меня? Как они посмели? Я пройду среди них, сея разрушения…

Помотав головой и переведя дыхание, Артур прогнал прочь эту вспышку дурного характера туда, откуда она пришла. Он испугался, испугался собственного гнева и того, что первой реакцией было желание атаковать.

Когда ярость утихла, мальчик понял, что рука сильно болит.

— Ой! — вскрикнул он. Острие кинжала новопуста, кажется, все-таки достало до него. Повернув руку, чтобы разглядеть, мальчик понял, что это не просто царапина. На предплечье зияла рана длиной сантиметров пятнадцать, глубокая, почти до кости. Но прямо на его глазах рана закрылась, оставив только еле заметный белый шрам. Артур смахнул несколько капель крови, постаравшись не замечать, что кровь эта — не красная, как у человека, но и не синяя, как у Жителей. Она оказалась золотой — насыщенного медового оттенка, и видеть это было больнее, чем ощущать саму рану. Он превращался во что-то очень странное.