Когда абориген начал вязать ему лапы, Баглир попытался освободиться. Тщетно! То, что расправившимся крылом он несколько раз сильно ударил местного жителя по лицу, того нисколько не смутило.

— Так, а ты у нас меченый. Вот рана от сновидовской фузеи. Значит, ты. Спасибо. Хоть и мелкая Сновидов гнида, а кусающая больно. И над опальным фельдмаршалом поставленная. Видно, потому и поставленная, что знает, как больней кусать. И почему хорошие люди не идут в тюремщики? Да не бейся ты так.

Голос был теплым, и Баглир действительно перестал сопротивляться. Другой голос спросил:

— Бурхард, это что, сновидовская птица? Не делай из нее чучела. Я сам мечтал с полицейской рожей сделать нечто в том же духе.

— Нет, чучело мы делать не будем, обойдется Петербуржская Академия. А вот крыло мы вылечим. И постараемся приручить. Соколов же приручают? И будем этим чудом Сновидова пугать.

И оба аборигена рассмеялись. Смех был добрым, хотя и с пригоречью. И Баглир совсем успокоился.

Сновидов пришел через два дня, в вечно несвежем зеленом мундире, бросив всегда немного помятый — но так, в самую меру, — триколор через плечо, вместо головы — кулек из бинтов и корпии, кое-где — красное, и уж никак не меркурохром. Кровушка. Самая натуральная. Явился наглый, и потребовал выдачи Баглира. Но крыло уже не кровянило, а радужные перья окрашены белилами. Баглир сначала думал, что лекарство. Оказалось, маскировка. И человек, назвавший себя фельдмаршалом, не выдал его на расправу. Сказал — совсем другая птица.

И началась спокойная жизнь. Баглир ел, спал, ходил по двору — до забора с часовым и обратно — неуклюже, вразвалочку, как подвыпивший гусь. Не все это было игрой: повязка на крыле очень мешала, а подживающая рана постоянно зудела. Баглир рассматривал примитивную жизнь поселка сквозь дырки в заборе. Людей он скоро начал различать — мужчин от женщин, тут было просто, как с большинством млекопитающих, молодых от старых, тут помогали непривычные босые лица и утрата цвета волосяным покровом.