Тюнен чувствовал, как задеревенели губы, дрожащими сухими пальцами он переложил с места на место вилки и нож. Случилось то, чего он и в дурном сне не увидел бы. Его прадед, дед и отец считали себя немцами, отец только в девятисотом году переехал с Поволжья на Украину - в Старорецк. Он же, Георг Тюнен, считал себя и немцем и русским, а уже сын и невестка, полагал он, и вовсе обрусели. И слава Богу! Так безопасней, спокойней, потому что время, в котором протекала его жизнь, не давало права не только говорить об этом, но и думать было рискованно; в Георге жил инстинкт самосохранения, раз и навсегда внушивший, что и мысли могут быть услышаны. Это вселилось в него в ту августовскую ночь сорок первого года, когда в двадцать четыре часа всех их из города вывезли одним эшелоном в Казахстан... Что же такое произошло теперь, что люди сдвинулись с мест, что проснулось в молодом поколении?

- А что Марта? - спросил он.

- А что Марта? Приеду - поговорю.

- Страшно, Саша. Кто тебя ждет в Германии? Что ждет? Все заново начинать?

- Почему, ты говоришь "тебя"? А ты, если мы поедем?

- Мне уж куда поближе, за околицу, где мама твоя лежит.

- Как по-немецки "не говори глупости"?.. То-то... Ладно, мы еще к этому разговору вернемся.

- Только подумай хорошенько, не торопись...

Через сутки сын улетел. В долгом неизбежном одиночестве Тюнена поселилась нежданная жилица - тревога. В бессонные ночи он затевал беззвучные мысленные диалоги с сыном, с невесткой Мартой, с самим собой.

И сейчас, получив письмо из Мюнхена, твердо решил: сыну о нем - ни слова, понимал, в какую сторону оно может повернуть решение Александра. В душе надеялся, что вернувшись к себе в Дудинку, сын в работе, в заботах, среди знакомых людей поостынет, задвинутся за шторочку будней и виденное у германского посольства и услышанное в Поволжье, в Марксе. Да и Марта может не согласится... И дай Бог...

Теперь фотография, которую прислал этот Анерт из Мюнхена.