допустить

мышиный цвет».

Коршун с самого начала работы был в необыкновенном

расположении духа, хватался за работу и красил всех направо и

налево. На крутом берегу реки из красной глины он вырыл круглую яму

и залил туда краску. Он брал птицу в клюв и, широко расставляя ноги, опускал еѐ в чан с краской.

Конечно же, самым сложным делом была покраска головы и

лица. Смотреть на это было просто больно. Голова — ещѐ терпимо, еѐ

можно было покрасить, свесившись головой вниз. А при покраске лица

приходилось клюв птицы помещать в воду, что, конечно же, доставляло всем ужасное мучение. Если по невниманию во время

покраски какая-нибудь птица делала вдох, то весь желудок, все кишки

прокрашивались и становились либо красными, либо чѐрными.

Зная это, птицы, перед тем как поместить лицо в краску, делали

глубокий вдох. После погружения в груди у них оставалось много

дурного газа, который надо было выдохнуть. Тяжелее всего было

маленьким птицам, ведь у них и лѐгкие были маленькими.

Когда они не могли больше переносить погружения, говорят, они

поднимали своѐ личико и так страшно кричали, будто умирают. Ну и

тогда, понятно, лицо оставалось непрокрашенным. Например, у

белоглазки вокруг глаз остались белые непрокрашенные места, а у

длиннохвостой овсянки остались не погруженными в краску обе щеки.

Тут я решил подтрунить над совой:

- Вот как. Вот как. Вот оно что. А я думал, что белоглазка и

овсянка сами попросили, чтобы им не окрашивали эти белые пятнышки.

Сова немного растерялась и, переведя взгляд в глубину леса, куда-то в темноту, ответила:

- Нет, здесь ваше мнение ошибочно. Это всѐ произошло из-за их

маленьких лѐгких.

Тут я решил, что пришло время вставить своѐ замечание: