Не было ли у кого-то в последнее время каких-либо серьезных проблем? Никто не стал дерганым, раздражительным, несдержанным? Никто не злится на что-либо? Никто не рассуждает о том, как по вине левых мы проиграли войну во Вьетнаме? Ни у кого внезапно не ухудшилось здоровье? Никто не сидит на наркотиках? Нет таких, у кого распался брак или умер ребенок? Никого не выгнали с работы? Никто не исчез внезапно? Никто не проявляет недовольства тем, что происходит в Ираке? Нет ли в сообществе какой-нибудь трещинки, слабины, возмущения, чего-то необычного? Работа предстояла огромная; в Америке много тех, кто хорошо стреляет на большом расстоянии, и какое-то время казалось, что следователям придется проверить их всех.
Однако в средствах массовой информации подозрение сразу же пало на «американца, помешанного на оружии».
Дальше следовало подробное описание. Вам знаком этот тип; все мы хорошо его знаем. В нем есть что-то странное, верно? Коллегам по работе становится не по себе, когда он вспыхивает, словно рождественская елка. Его можно застать прильнувшим к экрану компьютера, на котором не соблазнительные обнаженные японочки, а винтовки. Он встает на дыбы, как только речь заходит о Второй поправке,
Лишь третье убийство, оборвавшее на середине фразы жизнь бедняги Митча Грина, сузило круг поисков. Убить Джоан Фландерс мог кто угодно, поскольку ее ненавидели так же сильно, как и любили, причем ненавидели очень многие, так что это обстоятельство ничем не могло помочь. И кто угодно мог прикончить Джека Стронга и Митци Рейли, ведь их ненавидело, возможно даже более страстно, такое же огромное количество людей — за самоуверенность, моральное превосходство, престижное образование, презрение к власти, неубедительное раскаяние, возвращение в общество, неброскую славу и так далее и тому подобное.