… И я помню, что когда в моих продолжительных беседах с хозяином о качествах людей, живущих в других частях света, мне приходилось упоминать о лжи и обмане, то он лишь с большим трудом понимал, что я хочу сказать, несмотря на то, что отличался большой остротой ума. Он рассуждал так: способность речи дана нам для того, чтобы понимать друг друга и получать сведения о различных предметах; но если кто-нибудь станет утверждать то, чего нет, то назначение нашей речи совершенно извращается, потому что в этом случае тот, к кому обращена речь, не может понимать своего собеседника; и он не только не получает никакого осведомления, но оказывается в состоянии худшем, чем неведение, потому что его уверяют, что белое — черно, а длинное — коротко. Этим ограничивались все его понятия относительно способности лгать, в таком совершенстве известной и так широко распространенной во всех человеческих обществах.

…следует сознавать, что нынешний политический хаос связан с порчей языка и что, вероятно, можно попробовать добиться некоторых улучшений, начав с устной речи… Язык политики — и с некоторыми вариациями это справедливо для любой политической партии, от консерваторов до анархистов, — нацелен на то, чтобы ложь выглядела правдоподобной, а убийство делом вполне почтенным, чтобы чистой воды сотрясение воздуха приобретало вид чего-то основательного и прочного.