… а мы проповедуем Христа распятого, для Иудеев соблазн, а для Еллинов безумие, … потому что немудрое Божие премудрее человеков, и немощное Божие сильнее человеков.

/1Кор 1,23-25/

Вряд ли кто из зрителей русского «Соляриса» станет спорить, что это – самая романтическая картина из всей мировой кинофантастики. Режиссеру Андрею Тарковскому удалось без особых спецэффектов создать гимн жизни и любви из литературного сюжета, порожденного, как и вся фантастика, бегством от жизни в мир абстрактных идей. По причине диаметрального расхождения мотивов Станислав Лем даже обозвал в сердцах дураком русского режиссера: Какая еще любовь?

Откуда здесь взялся образ матери, то есть родины, то есть России?!

Вот это действительно вопрос не в бровь, а в глаз, экзистенциальный в высшей степени, а не как абстрактные проблемы «соляристики». Вопрос даже не в том, где в тексте романа Тарковский нашел место для этого образа. Нет, почему он вообще взял философский роман Лема для своего фильма? Ведь у Тарковского все фильмы про Россию и про любовь к матери. Скажем, «Жертвоприношение» – пророческий сюжет о принесении в жертву всего самого дорогого, включая родной дом, чтобы спасти мир от термоядерной версии Апокалипсиса. Хотя это другая тема, отметим, что премьера «Жертвоприношения» состоялась в день Чернобыльской катастрофы.

Откуда взялась в «Солярисе» эта дополнительная глубина, разница творческих потенциалов, вызвавшая гром и молнии соавтора? И почему роман сразу же стал намного более популярен в России, чем на Западе и в самой Польше? Там Лема любят и ценят за Йона Тихого и пилота Пиркса, за тонкий юмор, а не за глубокую философию. А в России за пять лет сняли сразу два фильма по одному роману.

Кроме того, советская цензура вычеркнула из финала романа самую ценную, по мнению Лема, философскую идею о «несовершенном Боге». Но без этой философской рамочки успех романа в России был сильнее. Почему?