– А мне, думаешь, нравится? Но я еще так полагаю: когда-нибудь эту работу все равно поменять придется. Ну, тебе уж, может быть, поздно. А мне придется. Сердце подсказывает.

– По Тамаре сохнешь, – усмехнулся пожилой, кивнув на дверь в соседнюю комнату. – Вот тебе сердце и подсказывает черт те чего.

– Э! Ну, что ты такое говоришь? – парень досадливо махнул рукой. – Мужской разговор у нас, так?

– Для такого разговора время неподходящее выбрал.

– Человек ты для этого неподходящий, – ответил парень, насупив тонкие, черные брови.

– Человек? – пожилой усмехнулся, но глаза подприпухшими веками посмотрели на собеседника остро и неприязненно. – А много ты обо мне знаешь? Я, милый, жизнь прожил ой какую. И несправедливостей вынес вот, – он провел ладонью по толстой шее. – Другому на две жизни хватит. Но молчу. Один мой благодетель, между прочим, тут, в Борске. Сидел он до войны за одно дельце. Так я у него во на каком крючке вишу. Только дернет, и хана мне. А он такой, он когда-нибудь дернет. И не моргнет. Вот как я живу.

Парень поднял на него вспыхнувшие злостью глаза.

– А почему молчишь, а? Почему жить ему позволяешь? Боишься, так?

– Время не пришло. Когда-нибудь посчитаемся. – Пожилой нетерпеливо посмотрел на дверь в соседнюю комнату: – Ну, что же это она? На бал собирается?

– Женщины на любое дело, как на бал, собираются, дорогой.

– До поезда… – пожилой озабоченно посмотрел на часы, – сорок пять минут. А на вокзале тебе еще осмотреться надо. Там всякий народ может быть. Эх, милый. – Он усмехнулся и, придвинувшись, обнял парня за плечи. – Если эта операция удастся, внеочередной отпуск получишь. На два месяца. И все деньги вперед. Понял? Только не унывай, нос не вешай. Весело жить надо.

– А я так и живу, – кивнул тот. – Веселее не бывает.

В этот момент дверь открылась, вошла девушка. Она была в дорогом синем костюме, стройные ноги обтягивали – пестрые, клетчатые чулки, на груди красовался большой кулон на тонкой золотой цепочке.