развело нас по разным весовым категориям. Хотя тогда я ещѐ каждый год в отпуск

приезжал к тебе в Москву и, казалось, всѐ было по-прежнему. Мы спорили о Кортасаре и

Маркесе, слушали “Лед Зеппелин” и “Дип пѐрпл”, Высоцкого и Галича. Вот только...Для

меня это был глоток свежего воздуха после глухих азиатских пьянок на краю любимой

Родины, с хорошими мужиками, (дерьмо там редко задерживалось – жарко!), но не

читавшими почти ничего, кроме Устава и прочих воинских документов. А для тебя -

будни. И ты слегка устало втолковывал мне принятые среди московской интеллигенции

на тот момент истины. Потому что ты и был той самой московской интеллигенцией, аспирант физтеха!. А я, как однажды выразился наш общий друг Мишка: “Уже пропах

лошадьми и солдатским потом”. Хотя сам я этого “запаха” ещѐ не замечал...

Ещѐ через пару лет я вдруг обнаружил, что, доведись выбирать между тобой и ими, моими азиатскими друзьями-офицерами, я предпочѐл бы их. Они мне стали ближе. Мы с

ними жили одной жизнью, прыгали с парашютом на выжженную злым азиатским солнцем

голую степь, о которую при приземлении прикладывало так, что, казалось, если бы не

шлем, мозги вылетали бы сквозь черепную коробку. Мы бегали марш-броски, гоняли по

полигонам, стреляли, а потом – пили, пели, спорили и опять пили.

Они, эти мужики, были просты и надѐжны, как автомат Калашникова. Они не знали

ни Кортасара, ни Кафку, ни Феллини, а слово “импрессионист” принимали за

политическое ругательство, что-то вроде “ренегат”. Но в любой драке они становились с

тобой спина к спине, и ты мог быть за эту свою спину спокоен. Они и созданы были для

драки, для боя, в этом был смысл их существования. И постепенно я научился ценить

надежность и мужество выше интеллекта и тонкой душевной организации. И слава богу, иначе мне бы Афгана не пережить.